Контакты

Соцсети Николая Бурляева

Среда, 19 января, 2022

29 октября в Центральном Доме кинематографистов в рамках VII Международного Театрального Форума «Золотой Витязь» состоялась конференция «Значение русской драматической школы и место русского театра в современном театральном мире». Предлагаем полную стенограмму конференции.

Участники конференции:

Президент МКФ «Золотой Витязь», народный артист России Бурляев Николай Петрович.

Художественный руководитель театра «На досках», политолог Кургинян Сергей Ервандович

Режиссер театра «Нова» (Польша) Томаш Киринчук

Известный актер и телеведущий Фоменко Николай Владимирович

Доктор искусствоведения, профессор РАТИ-ГИТИС Шалимова Нина Алексеевна

Художественный руководитель Омского драматического театра «Галерка» Витько Владимир Федорович

Актер Национального академического Украинского драматического театра имени М. Заньковецкой Юрий Чеков (Украина)

Театральный режиссер, директор Международного театрального фестиваля «Мелиховская весна» Байчер Владимир Григорьевич

Директор Русского духовного театра «Глас», заслуженная артистка РФ Белевич Татьяна Георгиевна

Художественный руководитель Русского духовного театра «Глас», заслуженный деятель искусств России Астахов Никита Сергеевич

Главный редактор журнала «Театральная жизнь» Пивоваров Олег Иванович

Поэт, писатель, драматург, актер, режиссер, руководитель театра живой поэзии «Эмпирей» Вячеслав Миллер (Австралия).

Вице-президент МКФ «Золотой Витязь», профессор Софийской академии театра и кино Маргарет Николов (Болгария)

Конференция «Значение русской драматической школы и место русского театра в современном театральном мире»Бурляев Н.П.: Как вам известно, в Москве проходит 7-ой международный театральный форум «Золотой Витязь», на котором представлены 33 театральные работы театров России, Украины, Белоруссии, Сербии, Болгарии, Польши, Эстонии, Армении. Для участников форума одним из главных событий всегда является конференция, которую мы проводим. В этом году тема конференции обозначена так: «Значение русской драматической школы и место русского театра в современном театральном мире». Что это такое русский театр для мира? Я для начала попробую выразить несколько моментов, которые я считаю для себя важными. Проделав 50-летний путь в искусстве, я прихожу к определенным выводам. Больше занимаясь кинематографом, чем театром, все-таки я остаюсь человеком театра. Причем в отрочестве, в 15 лет, я попал в Академический театр Моссовета к Юрию Александровичу Завадскому, ученику Станиславского, и работал с учениками Станиславского: Ириной Вульф, с теми, кто пришел из той эпохи, чтобы передавать нам факел. Великие русские артисты: Мордвинов, Марецкая, Орлова, Раневская, Бирман. Театр я любил до тех пор, пока не начал отдаляться от него. Но это позже. Что же было в самом начале? Почему русская школа, русский театр, русская актерская школа стала определяющей для театрального сознания планетарного масштаба? Что было в ее основе, в начале? А в начале был даже не в начале, а потом пришел потрясающий артист Михаил Щепкин, который говорил очень просто: «Театр – это храм. Священнодействуй или убирайся вон». Серьезное замечание православного Михаила Щепкина. Он ввел в понятие «театр» мысль о священнодействии. Такая мысль могла появиться только в православной душе, в верующей христианской душе. А дальше пришел Станиславский, христианин, от крещения всю жизнь проживший под иконой, хранивший икону в своем кабинете, когда это было опасно. В годы разгула атеистической власти он жил под фамильной иконой и под ней ушел в мир иной. Он не отступал от веры и поразил мир своей системой, а еще больше понятием «жизнь человеческого духа» на сцене. Задумаемся, могло ли такое понятие появиться в американском театре, в западноевропейском. Жизнь человеческого духа и театр, как священнодействие. Я не стану отвечать. Просто подумаем об этом. Почему я делаю акцент на то, что для мира эти имена (особенно Станиславский, православный режиссер) стали определяющими развитие театра, всего театра планетарного масштаба, не исключая и Америки, и Голливуда? Эти актеры, очень популярные, хорошие актеры, учились-то на нашей школе. Потом, правда, оказалось, что они учились для того, чтобы, как говорил Иван Ильин, «заняться доходным промыслом и эффектной пустотой». Конечно, были и там озарения, потому что душа есть душа, она прорывается все равно. Были откровения и в американском кино. Эти актеры удивляли мир, опираясь на систему Станиславского. Те актеры, о которых я говорил, и оперные певцы, выступавшие попутно в церковных хорах во времена атеизма, не говоря о том, что они были верующими, они несли этот факел и донесли его до наших дней, до нас, и передали нам. Но это было. А что же есть сегодня? Сегодня есть понимаемая всеми нами очень опасная тенденция, как говорил бывший руководитель нашей культуры, Михаил Швыдкой, «надо немножко выйти на панель театру, искусству, чтобы быть доходной». Это говорил чиновник государственного уровня. «Надо дистанцироваться от кинематографа, от театра» говорил он здесь в этом доме на нашем пленуме Союза кинематографистов. Я ему на это отвечал: «Как это дистанцироваться государство должно от мощнейшего оружия воздействия, каким является экран?» Экран – это оружие. Он формирует целые поколения людей и уходить с этого поля боя нельзя. Гоголь, чье 200-летие мы отмечаем в этом году, говорил просто: «Сейчас идет бой, самый главный бой- за душу человека». Это он в те годы говорил. Бой идет и сейчас. И мы видим, с каким результатом он идет, кто в нем одерживает победу. Кинематографистов подмяли под себя. Сдались мы на волю победителя. Нас полностью выпихнули в рынок. Лично мое отношение к искусству, и даже к кинематографу, пусть я покажусь белой вороной, принципиальный протест против участия в рынке. Может быть, поэтому я не работаю как режиссер в это рыночное время и отказываюсь работать как актер, ожидая, когда придет отрезвление, и жизнь человеческого духа вновь будет востребована. Что мы видим в театре? В отличие от деятелей кино, театральные деятели дали отпор правительству, которое через механизм все того же Швыдкого попыталось и театр выпихнуть в рынок. В отличие от нас, деятелей кино, театральные деятели встали все как один и ответили: «Нет, нельзя погубить репертуарный театр, нельзя погубить русскую школу». Отстояли, но процесс идет. Когда я задавал прямой вопрос уже мною названному два раза товарищу: «Что же Вы делаете? Почему Вы выпихнули нас на панель доходного промысла? Не наша задача делать мгновенно деньги, обманывая людей, привлекая их болтологией и издевательством над русской классикой, голубизною, раздетыми девицами, обнажением, тем самым, пополняя Вашу кассу. Наша задача – воспитывать дух нации, быть просвещающей кафедрой.» На это был ответ указание наверх пальцем. Это они, более высокие руководители, рыночники, младореформаторы, которые все меряют рублем. Рынок, так рынок для всех. Это молодое поколение относительно нашего возраста, моего, это люди, которые управляют сейчас практически всеми процессами в России. Нельзя недопонимать того, что рынок применим не во всех отраслях человеческой жизни. Культуре рынок вреден, пагубен. Культуре рынок противопоказан. Наше творчество, наши фильмы окупаются, есть тому прекрасный пример: Фильм «Андрей Рублев» не окупился тогда, когда был жив Андрей Тарковский, более того, на 7 лет был положен на полку. Но прошли годы, 43 года, и фильм окупился многократно. Я сам видел огромные очереди в Лос-Анджелесе, в Париже, Венесуэле на фильм «Андрей Рублев». Но, не будучи кассовым фильмом, ни извлекшим мгновенную прибыль, этот фильм устремил взоры соотечественников на историю, на иконописца Андрея Рублева. Многие после этого фильма воцерковились и более ясно осознавали, в какой стране они родились. Сегодня о кино мы не будем говорить, хоть и сидим в зале, где вы видите лики великих прославленных режиссеров. Мы будем говорить о театре. О театре будут говорить и другие, кто более тесно завязан с театром. Я лишь последние 7 лет стал возвращаться в театр в связи с театральным форумом «Золотой Витязь». Но, как показывает жизнь, это нужно делать. Нужно, чтобы был такой форум, как «Золотой Витязь», который абсолютно ясно, прозрачно обозначил с самого начала цели, с которыми мы пришли в театральный процесс. Мы пришли с тем, чтобы напомнить всем нам, деятелям российского театра о тех величайших традициях русского реалистического театра и русской актерской школы, у которой учился весь мир. Первым, кто начал указывать мне на некие отклонения, был великий Мордвинов. Я был тогда мальчишкой, мне было 15 лет, а играл с этим артистом. Я видел такую-то советскую постановку, от которой театральная общественность была в восторге. Он мне говорил: «А что они делают? Это же издевательство над классикой. Что они показывают? Почему так самовыражается этот режиссер, забывая о том, что издеваться нельзя? Почему мы так заискиваем перед зарубежными актерами?» Я помню, когда был мальчишкой, в Москву приезжал английский актер Пол Скофилд. Вся Москва ломилась на его выступление. Я сидел где-то на галерке и заворожено глядел на Пола Скофилда. Тогда я не понимал, что происходит, а у меня рядом был под боком великий Мордвинов, величайший актер планетарного масштаба. Почему мы так заискиваем перед иноземным? Что это за черта российская? Где гордость за наших актеров и режиссеров, на которых глядит весь мир? И сегодня эти тенденции не изжиты. Главные режиссеры отдельных театров Москвы (300 театров в Москве) пытаются, чтобы не отстать от рыночного процесса, завлекать в зал чем-то иноземным, обнажать артисток молоденьких. С болью должен признаться о мнении детского жюри. У нас три жюри, как вам известно, работают: театр большая форма, театр малая форма и театр для детей, где судят сами дети. Дети, попав в нашей программе на один из отобранных не глядя спектаклей (потому что для детей мало делается, взяли то, что было по Москве) они были в ужасе от этой откровенной порнографии, которую показывает театр для детей и юношества. Эти процессы идут в современном театре. Я являюсь руководителем жюри, так как я не могу пока передать этот пост, и с ропотом я его несу, потому что ужасно судить. Все время есть обиженные, когда мы премии распределяем. Но, приходя в театр в эти последние 7 лет, я вижу в театрах, имеющих имя в Москве, в России, раскрученных критиками, которые по-прежнему глядят на Запад и ждут чего-нибудь «эдакого», какого-то новаторства. Я не против новаторства. Я удивляюсь этой подмене, удивляюсь, как умело обманывают публику эти режиссеры раскрученных театров. Идет процесс очень тревожный. Он и был всегда, но сейчас он при нашей псевдодемократии, которой не было и нет на Руси. Не хотелось бы отвлекаться на политику, но это не возможно обойти. Демократии нет. Что такое демократия? Власть народа. У нас есть власть народа? У нас нет власти народа. У нас есть власть нескольких людей, семиолигарщина. 7 или 10 человек поделили всю Россию, наши недра, богатства. Нет демократии, но как бы демократия есть. И в театре она есть, делай, что хочешь. Что хочу, то ворочу. Что делать, что будет? Это зависит от всех нас. Недаром именно кинематографисты в мае месяце подняли свой голос и издали манифест кинематографистов, к которому мы приглашаем присоединяться, где мы четко обозначили о том, что такая культурная политика вредна для России. Нужны изменения культурной, экранной, театральной политики в России. Как этого добиться? Я думаю, что только при поддержке государства. Только при этом механизме мы можем чего-то добиться. Я говорил министру культуры Александру Алексеевичу Авдееву при первом же нашем общении, когда он был на этот пост поставлен, что самая главная задача, которую я бы видел на посту министра это выведение культуры из рынка. Да, противодействие будет, но нужно быть Александром Матросовым, лечь на амбразуру и попытаться менять культурную политику, ту, что наворотили перед ним его предшественники. Россия никогда не мерила ценность жизни, отношений рублем, и уж тем более искусство. Пушкин страдал от того, что вынужден был брать деньги за стих, Лермонтов переводил тексты Гете. Песня, которая льется из уст, есть та награда, которая вознаграждает. Библия говорит: «Даром получил, даром отдавай». Мы готовы отдавать даром. Деятели кино и театра. Нам ничего не нужно. Мы пришли не делать деньги, а помогать, просветлять и возвышать наш народ. Должна меняться культурная политика, принципиально меняться. Культура должна выходить из рынка потихонечку или мгновенно по государственной державной воле, которая выделит в бюджете России на культуру, наконец, такие же деньги, которые будут равноценны средствам, выделяемым на оборону государства. Культура – это оборона души государства. Плоды подобной культурной революции, которая проходит в нашей стране последние 23 года, мы видим. Если государство хотело, удалившись от влияния на культуру, на кинематограф, театр, чтобы им легче было, при такой политике они получили гораздо больше проблем. Преступность катастрофически зашкаливает. Идет алкоголизация пей: не хочу. И на экране еще показывают нам, как это хорошо – «балдеть». Педофилия, проституция, наркомания. Влияли ли на увеличение этих социальных пороков культура, кино и театр? Влияет напрямую. Подтверждаю это устами замечательной русской актрисы Валентины Малявиной, которая по воле рока попала на зону к зекам, которые ей говорили впрямую: «Экран нас образовывал, у вас мы учились относиться к жизни так, как мы относимся грабить банки, колоться, насиловать и т.д.». Этого забывать мы не должны. На этом я заканчиваю и предоставлю слово худруку театра «На досках», режиссеру, нашему коллеге, но по совместительству еще и выдающемуся русскому политологу Сергею Кургиняну.

Сергей Кургинян: Спасибо большое. Поскольку речь идет о театре, то я буду говорить о театре. Я хотел начать с короткого воспоминания. Я не знал, как близко жизни пересекаются. Студенческим театром, которым потом руководил я, сначала руководил сын Юрия Александровича Завадского, Евгений. Та семья, с которой Вы тогда пересекались, и та семья, с которой я тогда пересекался, – это одна и та же семья. Интересно построена жизнь, но это так, к слову.

Когда началось движение театральных студий, то этапом этого движения был так называемый Каунасский фестиваль, на который мы приехали вместе с журналистами. Меня тогда попросили стать председателем этого студийного движения. Уже было ясно, что процесс идет куда-то не туда, и я постепенно превращался из «любимого дитя XXVII съезда» в «реакционера» и прочее. Было ясно, что идет не какая-нибудь там реформа, какое-то изменение, исправление негативных черт нашей жизни, а война с идеалами. Причем не с конкретными идеалами (коммунистическим или другими), а с идеалами как таковыми, по большому счету, с человеком. Об этом надо было честно сказать. Любой, кто это говорил, становился немедленно «реакционером», «чудовищем» и всем прочим.

С чудовищами Каунасский фестиваль должен был воевать. Он был официальный, он спонсировался Министерством культуры. На нем сидели выдающиеся театральные критики. Когда я попробовал поднять разговор о духовности театра, о том, что театр должен человека поднимать, о каких-то тонких, сложных проблемах театрального мастерства, «выдающийся журналист» Александр Минкин взял слово и сказал мне: «Мы приехали в этот замечательный прибалтийский город не для того, чтобы слушать о духовности, о таких тонких проблемах. Мы видим впервые, что такое жизнь, тут подают карбонаты, мы смотрим мультфильмы. Мы говорим «нет» всему, о чем говорит Кургинян, и всем его «заморочкам». Мы требуем карбонаты и мультфильмы». Присутствующие взяли кружки, стали стучать ими по столам и кричать: «Карбонаты и мультфильмы! Карбонаты и мультфильмы!»

Я рассказываю реальную живую историю, шел 1987 год. Мне было понятно, что процесс идет не туда. Я приехал к любившему меня и занимавшему тогда большое место драматургу и говорил: «Посмотрите, что происходит». «Тебе не нравится, что тебя ругают». «При чем тут это? Меня ругали всю жизнь, я с этим родился и умру. Я Вам говорю о процессе. Посмотрите, куда мы идем!» «Нет, все нормально. Перестройка».

Мы пришли туда, куда мы пришли. И мы честно должны сказать, чем оказался этот процесс. Он оказался искусственно организованным регрессом, деградацией всех сторон человеческой жизни. Все, что происходило и происходит, – это регресс. Поставьте диагноз больному: больной стремительно регрессирует. Нельзя лечить болезнь несоразмерно факту заболевания. Это регресс по всем характеристикам. Кризис ценностей, аномия, все, что угодно. С этим надо разбираться.

Это искусственный процесс или нет? Я не могу смотреть наше телевидение, я вообще его не могу смотреть. Я читаю сводки, которые мне дают, читаю дайджесты каналов, которые положено смотреть, но я не смотрю. Мы все понимаем, все, сидящие в этом зале, что ни одна актриса или актер, который выступает в телевизионных сериалах, не имеет права играть даже в студенческом драмкружке. Они вообще не имеют права играть! Это не вопрос о том, играют они в той школе или в другой, хорошо они играют или плохо. Они не могут оценивать факт. Они не могут держать паузу. У них нет подтекста, контекста. Ничего нет. Смотреть на это невыносимо.

Механизм этого тоже понятен. Понятно, что это коммерция. Это коммерция, при которой все деньги, которые получают за сериал, берут сразу и «уводят». После чего набирают людей, которые не требуют денег, или которые сами дают деньги, чтобы играть, показать свою физиономию в телевизоре. Этих людей не спрашивают, как они играют. Нет драматической школы никакой. Есть то, что есть. Это просто деградация.

Я месяц отдыхаю в костромской деревне, а там нет других каналов, кроме основных. Я включаю телевизор, информационные программы-то я должен смотреть. Не успел выключить, отвлекся, а там начался какой-то фильм (кажется, он назывался «Любовь под грифом «совершенно секретно»). Исполнитель главной роли «торгует обаянием», но он хотя бы понимает, как им торговать. Актриса – злая и не стесняется этой злости в игре. Она не понимает, как играть, но не стесняется. Ее надо спасать – она по сюжету свидетельница. Всех подряд убивают. Я говорю: «Не надо выключать телевизор. Давайте досмотрим до конца». Потому что вдруг неожиданно героиня просит парня: «Отпусти меня». Непонятно, куда ее отпустить. Когда она убегает, ее, как ценного свидетеля, пытаются убить. Он ее спасает. Он говорит: «Понимаешь, у меня присяга. Я не могу тебя отпустить. У меня друзья погибли из-за того, чтобы тебя спасти». Непонятно, куда девица просит ее отпустить. Я хочу посмотреть до конца. Я вижу, что весь фильм идет к какой-то точке, что это не просто попса, что это не просто деградация, что это не просто хамство, что это еще что-то. И я смотрю до конца. В конце фильма девицу, наконец, спасли. Она уже отмытенькая, хорошенькая. А он приходит к ней и просит, чтобы она замуж вышла за него. Она смотрит на него и со всей злобой, на которую она способна по-человечески, говорит: «Так у тебя же присяга!». Конец фильма.

Теперь давайте просмотрим 200 средних и хороших американских фильмов, сходных по сюжету. Например, фильм «Телохранитель». Из-за чего переживает главный герой? Из-за того, что он уехал к матери, хоронить ее, и в этот момент он не мог закрыть грудью Рейгана. Вы понимаете, о чем идет речь? Российский фильм, о котором я говорю, создан не просто для того, чтобы «срубить бабки», не просто для того, чтобы показать, что никто играть не умеет, не просто для того, чтобы затянуть телевизионное время. Он создан для того, чтобы на деньги государственного канала растоптать слово «присяга»! Это не 1992 год, этот фильм снят недавно.

Значит, идет война. Идет самая настоящая война. Ни в Америке, ни во Франции, ни в коммерческом, ни в каком другом кино – это невозможно, это абсолютно исключено. Голливудское кино абсолютно аморально, люди пять раз извращены и прочее, но никто из них на это не осмелится, потому что Америка нужна, потому что все понимают, что без этих ценностей люди не будут умирать, не будет армии, не будет ничего другого. За деньги невозможно умирать – за деньги можно убивать. А умирать-то приходится за идею. Для тех, кто пойдёт завтра в армию, слово «присяга» должно быть священным. Мы до сих пор не отдали должного Жене Родионову, который является каноническим христианским героем, человеком, который отказался снять крест и за это был убит. Он является новомучеником чеченской войны. Мы о нем не сказали ничего. Этот человек не существует как общенациональное достояние. Вместо этого есть другие герои – из фильма «Бригада». Но как эти герои должны учить молодого человека умирать на полях сражений? У нас не будет армии.

Все говорят: «Да и слава Богу. Пусть это еще раз распадется. Главное – войти в цивилизованный мир и там разобраться». Войти в мир – в качестве кого? Эти люди говорят фактически о том, что их дети должны быть рабами китайцев, которые будут здесь управлять всеми ресурсами. Понятно же, какая цена вопроса.

Возникло очень определенное явление. Хотите работать на регресс? Работайте. Хотите толкать человека вниз? Толкайте. Все аксиомы жизни говорят о том, что толкать человека наверх неимоверно трудно, а толкать вниз легко, ничего не стоит.

Какой-то бред о рынке: «Пусть рынок расставит приоритеты!» А вы у себя на огородной грядке пробовали сделать так, чтобы рынок расставил приоритеты? Вот посадите у себя на грядке рядом сорняки и культурные растения и посмотрите, как живая конкуренция расставит приоритеты. Значит, на грядке нельзя, а в жизни можно? Причем вы все понимаете, что сорняк на культурной почве (а у нас была культурная почва!) вырастает особый. Он какой-то твердый, такой крупный, сочный, воинственный.

Что делать-то с этим поколением? Что делать с этими растерянными человеческими лицами? Какую цену ставить за билет? Продать билеты я могу за любую цену, но какую цену поставить? В советскую эпоху я понимал: полтора рубля в задних рядах и два с половиной в первых. Какую я сейчас должен цену поставить? Поставлю низкую цену, мне скажут: «О, секонд хенд!». Поставлю высокую – я точно знаю, кто будет в зале. Просто это не те люди, которых я хочу там получить.

А эти мальчишки, кинутые во все это, эти волчата, которых каждый день учат тому, что успех – это только деньги?.. В какой стране мира успех измеряется только деньгами? Почему все говорят, что мы копируем Запад? Что мы копируем на Западе? Что? Фильм «Телохранитель»? Нет. Значит, мы копируем какую-то ублюдочную культуру, которая создана только для уничтожения нашего народа. Единственное, что проплачивается, – это истребление человека. Что такое фильм «Интердевочка»? А вы знаете, что по поводу фильма «Интердевочка» были письма? Он же лег на определенную почву. Было написано: «Дорогая редакция! Я, комсомолка, теперь знаю, что веление времени требует от нас нового духовного поиска. Я думала идти во врачи, но после этого фильма поняла, что я должна пойти в интердевочки». Это что такое? В аду за это будет плата или нет? Это называется растление несовершеннолетних. Своими-то словами надо что-то называть!

Я непрерывно участвую в каких-нибудь круглых столах с какими-нибудь представителями нашей олигархии. Один из столов, на который меня пригласили, назывался «Энергетическая война» («война газопроводов» и т.п.). Я прихожу, сажусь, рядом сидят олигархи, они смотрят на меня. Сначала встает газпромовец и говорит: «Не надо нам никакой войны». (А это не я был организатором круглого стола, его организовал Кремль.) «Не надо нам никакой войны. Зачем нам война?» Потом встает плечистый, молодой олигарх, в глазах у него стальная воля, мне совершенно ясен его генезис: «Что вы нам мешаете на международном рынке, нам надо вписываться!». Я, наконец, беру слово и говорю: «Простите, можно и так. Но что вы будете делать в Нью-Йорке, Пекине, Тель-Авиве, Токио? Что вы сделаете с книгой Йоргена «Добыча», которая лежит на всех нефтяных столах и главный термин которой «нефтяная война»? Что вы сделаете с работами Сороса, главный термин которых «финансовая война»?» На меня смотрят и говорят: «Вот Вы там и рассказывайте о войне, а здесь не надо». Цена этих слов понятна? Значит, единственное место, где слово «война» не должно фигурировать, это здесь. Везде все будут говорить о войне, а здесь все должны говорить о мире.

Тут как-то поносил меня в газете один парень в связи с какой-то политической кампанией, и в статье у него были такие слова: «мой друг Кургинян…». Я вдруг вспомнил 1991 год, Янаева. У него тряслись руки, он был в нервном состоянии. Я подумал: а если бы он тогда, в 1991 году, не сказал «мой друг Горбачев», а сказал бы «мой враг Горбачев», может быть, вся история XXI века была бы другая? Отсутствует различение слов! Может быть, то, что Конфуций назвал «исправлением имен», – это и есть высшее призвание культуры? «Давайте вещам правильные имена и выкликайте их на всех базарах», – сказал Конфуций в момент гигантского унижения Китая. Посмотрите, где сейчас Китай.

Может быть, вся наша миссия и заключается в том, чтобы давать вещам правильные имена? Может, эти имена, «враг» и «друг», надо восстановить? Может быть, надо сказать, что человек, который на моих глазах растлевает молодежь, сознательно растлевает молодежь, убивает культуру, уничтожает все высокое в моем народе и моей стране, – это мой враг? Может, когда человек скажет, что есть друг и враг, тогда и начнется процесс выхода из того чудовищного состояния, в котором Россия оказалась, извините, не без участия тех, кто отвечал за душу людей, не без участия тех, кто в момент призыва начать говорить о сложном и духовном сказал: «Карбонаты и мультфильмы!»? Тот же Минкин сказал: «Как жалко, что нас не завоевали немцы! Мы бы все пили хорошее немецкое пиво». Это сказал Минкин, понимаете, который прожил бы при завоевании немцами до ближайшей газовой камеры.

Теперь эти люди требуют, чтобы мы покаялись за все, в том числе и за победу в Великой Отечественной войне. Мы и за это должны каяться! Мы каяться должны за все: за то, что когда-то спасли мир, за то, что когда-то подняли знамя духовности, за то, что когда-то учили этот мир высокому, за то, что мир, затаив дыхание, смотрел наше кино и наш театр, за то, что у нас учились все. Михаил Чехов, который полностью принадлежал к нашей школе, создал всю актерскую школу на Западе. Мы за все это должны каяться, да? Может быть, когда-нибудь надоест каяться? Может, мы когда-нибудь поймем, что есть фильм «Покаяние», в котором призвали выкопать труп отца и выкинуть его на свалку? Что такое фильм «Покаяние» Абуладзе? Посмотрите. Итог фильма в том, что кавказский человек понимает, что его отец – негодяй, экстремист. Он выкапывает его труп из могилы и выкидывает на свалку. Но это же нарушение главного, еще дохристианского табу! Вы понимаете, какие табу нарушались в ходе этого процесса?

Теперь Идеального нет. На нас смотрят глаза нового поколения, которое лишено, оторвано от этого, которое возвращать к этому нужно невероятным духовным усилием. А нам говорят о рынке. О каком рынке? Пусть дурака не валяют с этим рынком! Они платят за растление. Что такое наша реклама? Это что, экономический процесс? Когда на Кутузовском проспекте висит плакат 10 на 12 метров, на котором написано крупно «сосу за копейки», а внизу поясняется мелкими буквами, что это реклама пылесоса, – это что? Это называется рекламный процесс? Вся наша реклама идеологична. Ни в одной стране мира этой рекламы нет.

Вспоминаю 1988 год или 1989-й, когда в первый раз уехал за границу. В витрине газеты «Московские новости», рупора нашей тогдашней интеллигенции, висела реклама «Будущее сегодня!» – реклама машины Honda. Никто не мог покупать машины Honda, никто не понимал, о чем речь, что такое «Будущее сегодня» Приезжаю в Лондон, смотрю на плакат и понимаю, откуда они это скопировали. Там написано «future» и «today», расчеркнуто на две части и указано: сегодня объем двигателя такой-то, а будет такой-то, сегодня скорость предельная такая-то, а будет такая-то. Из всего сделана была идеология! То, что у них было прагматикой, у нас приобрело характер антиидеологии. «Будущее сегодня»…

Непрерывно идет война с собственными ценностями, с традициями, со всем. 70 лет советского строя. Назовите Сталина злодеем, героем, но не приравнивайте его к Гитлеру, потому что если он приравнен к Гитлеру, то наша страна будет 100 лет каяться и 100 лет будет находиться под чужой оккупацией. Ну, в конце концов, нельзя же так! Если страна спасла мир от фашизма, то нельзя лидера, который управлял этой страной, приравнять к Гитлеру. Назовите его злодеем, если вам так хочется, назовите героем, это сложное явление. Но не ломайте хребет своему народу.

Мне кажется, что если мы все это скажем, если найдется мужество не просто сказать это, а делать вопреки всему высокую театральную школу, высокое театральное искусство, то, с поддержкой государства или без нее, мы рано или поздно победим. Я не знаю, победим ли мы, но если мы этого делать не будем, мы проиграем все: свое Отечество, свой народ, добро, справедливость и много другое. Спасибо.

Председатель: Я хочу, чтобы мы приветствовали к нам вчера приехавших молодых друзей из Польши. Сюда приехали на наш форум ученики великого польского актера Ежи Штура: Катажина Хлебны, Доминик Новак и Петр Сиклюцкий. Это актеры. А также заведующий лит. частью Марек Кутник и режиссер театра Томаш Киринчук.

Томаш Киринчук: Спасибо большое. Я хочу говорить по-русски, но я учился русскому языку 10 лет назад. Сегодня моя голова устала. В стране Чехова я не могу говорить на том русском языке, которым я владею, поэтому попрошу переводчика Наталью. Дорогие друзья, я бы хотел вам сказать о традиции Чехова в Польше. Самое главное, почему мы, молодые люди, которые приехали, 6 лет назад начали работать именно с произведениями Чехова. Вы прекрасно понимаете, что русская литература в польском театре всегда занимала свое высокое место. После войны и Маяковский, и Достоевский, и Гоголь, и Булгаков начали терять свою популярность, но сама традиция русского театра (мы знаем имена Вахтангова и Мейерхольда) настолько для нас существенна и влияет на всю традицию польского театра. Я обращал внимание на душу человека , поэтому для нас именно традиция русского театра имеет особое значение, обращение к душе человека. Несколько лет назад, 6-7 лет назад, когда мы начали совместную работу, было принято решение, что именно имя Чехова определяет своеобразную линию. Нам казалось, что стало Чехова слишком мало, и как будто это традиция стала истончаться. Нам показался, что Чехов как будто бы перестал увлекать, интересовать польского зрителя, как будто бы те постановки, которые были в Польше, не привлекали духовного внимания общественности. Нам как раз казалось, что любая классика, которую мы берем для постановки на театральной сцене, должна быть своего рода обращением к душе. Будь то классическое произведение или современная литература, поэзия или проза, но театр, который представляется сценой, должен быть обращен к душе зрителя. Будь то полноценное произведение или компиляция, но оно должно давать отклик. Именно имя Чехова, нам показалось, что вдруг истончилось эта выразительность, которая всегда была присуща этому автору. Он перестал людей вдохновлять, увлекать, удивлять, и мы видим, что в репертуаре крутились те самые названия произведений, которые существовали раньше. Они не приносили ничего нового. Наташа нам рассказывала, что в России были настолько образованные люди, что если играть Чехова, то половина зала уж точно способно процитировать как минимум половину произведения на память. В России играли: собирались на кухнях, каждый бросал свою фразу знаменитого произведения. Мы в такие игры не играли в Польше. Но должен вас сказать, что в театре репертуар Чехова и тот традиционный метод постановки, для каждого в Польше имя «дядя Ваня» означает что-то. За каждым именем героя Чехова стоит представление о глубоких философских размышлениях. Для нас удивительно было то, что в Польше скорее знали драмы и комедии, но не знали совсем рассказов. Вы прекрасно понимаете, не я вам буду это объяснять, что именно рассказы несут особую сценическую выразительность. Актерские и театральные инсценировки рассказов – вот к чему мы стремились. Интересно то, что из этих рассказов достаточно было вынуть диалоги, и был уже целый этюд, целый спектакль. Для нас существенно, что через рассказы мы могли показать другого Чехова, который не известен Польше. Чехов, который остается на том же самом высоком уровне интеллектуальной интерпретации реальности, и, совершенно не исключая всех остальных достоинств, через рассказ мы могли показать другого Чехова. Короткая форма, рассказ – особый удар. Началось наше обращение к Чехову. Мы попытались показать инсценировку по рассказам. Сегодня я вас приглашаю, чтобы вы видели нашу инсценировку в театре русской драмы. Нам интересно, насколько вы оцените нашего Чехова, сопоставляя его со своим Чеховым. Мы играли этот спектакль 6 лет в Польше. Чехов наш совсем другой, чем прежде представляемый на польской сцене. Для нас это и составляло важную черту нашего представления. Нам показалось, что мы нашли новый взгляд. В будущем году мы готовим большой международный проект, играя Чехова. Мы будем искать иные интерпретации, хотим найти еще другие тексты, которые могли быть увидены глазами Чехова, будь то письма, записки, рассказы. Это для театра новый опыт, который прежде не был использован. Приглашаю вас сегодня на представление, а на следующий год приезжайте на премьеру спектакля по Чехову.

Бурляев Н.П.: Мы благодарим наших польских коллег. Поскольку польский театр и польское кино всегда были в авангарде мировой культуры, мы очень рады, что первый раз к нам приехала Польша. Мы просим передать наш поклон, уважение и любовь вашему учителю пану Еже Штуру, а вам желаем, как говорят у вас в Польше, вечером «три стопы над землей». С Богом.

Томаш Киринчук: Я бы хотел поблагодарить. Поскольку мы в первый раз представляем спектакль в России, для нас это испытание, чтобы показать именно русским. В контексте этого международного фестиваля для нас это особая радость. Спасибо вам и спасибо за приглашение.

Бурляев Н.П.: Сейчас мы услышим мысли одного из тех, кто причастен к нашему телевидению последние годы очень активно. Это Николай Фоменко, ведущий, актер, режиссер, продюсер.

Николай Фоменко: Дорогие друзья, я со своей стороны хотел рассказать, что все эти проблемы, о которых говорили предыдущие ораторы, несомненно, существуют, но я бы так горячо, эмоционально, в принципе, не реагировал, потому что, на мой взгляд, я, конечно, тоже не знаю рецепт, тоже страдаю, как и все, от отсутствия сегодня того, что еще 20 лет назад было совсем другим, другая актерская школа театральная и т.д. Если говорить о театре, то все-таки в театре еще существуют образчики настоящего творчества, которые не подпадают под сказанное выше. Тем не менее, на мой взгляд, все чуть-чуть по-другому. Хотя не по-другому, все тоже самое, но вот, что я расскажу. Дело для театра, и для кино в том числе, то, что мы называем культурологическими явлениямиМы все время говорим: «Дайте нам поддержку государства, мы не можем участвовать в рынке». Это абсолютно правильно, конечно. Франция защищает свой язык и свою культуру так, что просто туда не подойдешь. Такое количество французского кино идет. И это не то французское кино, это не «Такси-2», это отличные французские фильмы, к которым мы привыкли, начиная, условно говоря, с моего детства, с 60-70-х. Это настоявший арт. Мы к этому пока не пришли. Я могу сказать, конечно, мы медленно всегда запрягаем, теперь у нас опять революция, понимаете. У всех ее нет, а у нас она опять. Это революция у нас 20 лет уже идет. Мы нервничаем, кричим, как нам плохо. Но давайте вспомним, в конце концов, Ивана Сусанина, потом вспомним царское время. Мое ощущение следующее: наша тонкая театральная школа, о которой мы хотели сегодня говорить, это, прежде всего, высоко и тонко устроенный театр. Сегодня, конечно, зритель, который в массе своей загружен таким явлением как наше отечественное телевидение, и перегружен рыночными работниками, пришедшими к нам из других профессий (кто-то закончил Институт коммунального хозяйства, а сегодня он генеральный продюсер телевизионного канала), но мы не будем это обсуждать, это явление такое существует. Мне кажется, что мы лично сегодня потеряли Я не боюсь за русскую культуру. С русской культурой было уже столько, уже всего, что хотите, происходило. Она жила, и, в общем и целом, двигается вперед. Отсутствие личности во все времена тоже случалось, были всплески и были падения. Это тоже, мне кажется, естественный отбор. Но самое главное, чего у нас сейчас нет. Во все времена власть всегда очень настороженно, а вообще всегда боялась театра и кино в том числе. Поэтому актерское искусство служило эталоном второго плана. Актер в одной реплике играл сразу судьбу трех поколений минимум. Соответственно, и отвечать ему приходилось во второй реплике точно также. Эта глубина актерская поколенчески росла, это передавалось в актерской школе, это и есть высокая, тонкая, эмоциональная русская актерская школа. Сегодня нам сказали: «Сегодня, дорогие друзья, на вашей территории демократия. Хотите на голове стоять – пожалуйста. Хотите пьесы ставить – ради Бога». И что случилось с нами, с творческими единицами? Мы тут же потеряли свои методы драматургии? Нет, потому что не о чем писать. Не о чем писать. А даже Сафронов, прошу прощения, находил, о чем ему писать, я уж не говорю о величайших наших столпах. Вампилов во все времена, ему не давали, а он был. Сегодня дали, и никого нет. Так же и артисты. Я замечу, власть сделала огромные шаги в сторону отечественной культуры только для того, чтобы она не поднимала голову. Я просто перефразирую то, что было сказано выше. Поэтому, мне кажется, что мы должны снова стать опасными. Вообще театр – это вещь, которая колет любую власть в задницу. Мне кажется, это верно. Это было и 500 лет назад, и 300, и 200, и в СССР, и сейчас, и в 19-м веке. Мы когда теряем свои зубы, а талант без зубов ничего из себя не представляет, вот тут-то и наступает наша самая главная проблема. Мы должны быть смелее. Мы должны находить в себе. Сцена – это последнее место, но и кино, в общем, тоже Сегодня на сцене в драме можно сказать то, что больше нигде не скажешь. Нам дали, и мы тут же превратились в неизвестно что. Можно было бы даже подумать о том, чтобы создать некое помещение как у Жени Миронова в Театре Наций, но там нельзя пока ничего делать, т.к. он этот театр получил непосредственно от того, кого нельзя называть, поэтому это просто арт в чистом виде. Но я бы не боялся говорить о том, что у нас сегодня есть на самом деле социальные проблемы. Все то, что в нашей жизни всегда было, оно и существует. Говорить об этом нужно просто смелее и со сцены, играть так горячо и яростно, как это было раньше. Найдутся прекрасные выпускники школы-студии МХАТ и где угодно, все еще живо, на мой взгляд. Просто надо быть смелее. Если мы, люди, которые занимаются культурой, будем смелыми, не бояться ничего, ничего нам уже никто не сделает. Даже если сталинский режим случится, он будет в другом виде: отключат газ, попросят уехать. Уже забор так, как он стоял в том виде, уже никогда стоять не будет. Сегодня это ужасное информационное поле, которое на нас навалилось, и мы с ним явно не справляемся, потому что мы подменяем понятия, мы подменяем настоящий, большой эмоциональный театр, большое кино мы подменяем примитивными сюжетными движениями, плохо организованными, потому что основная масса сценаристов сегодня работает в идеале Клуба Веселых и Находчивых, при всем уважении. Посмотрите, как все быстро меняется. В России такие удивительные люди. Не может идти «поле чудес», хоть оно и идет, оно не может идти. А в Америке оно идет 30 лет, и ничего. Это другой генотип, вообще другая кровь. Но хочу еще отметить, что ведь они в Соединенных Штатах умудряются выпускать прекрасные актерские фильмы. Вот они только что вышли: и «Чтец», и «Дорога перемен» с Дикаприо. Это великолепные актерские работы, конечно, есть, куда им расти в этом смысле. Это искусство все равно вернется, потому что люди его хотят. Я сам играю в театре и могу сказать, что случаются неожиданные повороты. Посмотрите, в начале 90-х никто не ходил в театр. Было не до театра. Сейчас, наконец, повалили все в театр, но поняли, что антреприза, которая была 5-7 лет назад, уже нас не устраивает. Нам хочется покопаться, мы приходим в театр немножко расчесать душу, нервную систему. Дайте нам это. Мы это должны давать. А это как раз возвраты к корням. Это дело должно снова стать опасным для руководства, чтобы оббивали пороги сегодня главные режиссеры и говорили: «Дайте, пожалуйста, ему квартиру». Так было и раньше, но сегодня это унизительно. Знаете, Давид Ойстрах уронил китайскую вазу перед Фурцевой, а она была как гонорар, как подарок дорогостоящий. Он сказал «Здравствуйте» и уронил ее. Кто сейчас способен на такую смелость? Поэтому мне хотелось бы, чтобы мы все-таки были смелее. Из рук в руки кому передавать? Смелые передают смелым. Вот, к чему я призываю, к смелости людей.

Бурляев Н.П.: Мы благодарим нашего коллегу, тоже желаем ему три стопы над землей в творчестве и новых открытий в области духовного развития нашего народа. Дорогие друзья, здесь сейчас должен был быть один из самых уважаемых в нашем театре людей. Это Петр Наумович Фоменко. Я с ним утром сегодня говорил. Он подготовился, но не мог сегодня прийти в силу здоровья. Вчера я услышал одну реплику, которая принадлежит его устам. Она просто для меня была очень близка. Он говорил о новаторстве. «Нужно потихонечку пятиться назад и оглядываться под ноги, чтобы не повредить своих корней». Это замечательная фраза, поскольку истина все-таки там. Вряд ли она будет в будущем. А сейчас доктор искусствоведения, профессор Гиттиса Нина Алексеевна Шалимова. Все, что мы здесь говорим, будет доведено до нашего народа. Здесь работают три телекамеры федерального телевидения, а также омское телевидение.

Н.А. Шалимова: Добрый день. Смешиваются две темы в моем сознании на сегодняшней конференции. Первая тема – это тема времени, в котором живет театр. Я вспоминаю, как, когда в середине 80-ых, в самом начале второй половине 80-ых годов, Михаил Сергеевич Горбачев сказал, что у нас компьютер должен быть в каждой школе, в том числе и сельской, страна на это ответила дружным хохотом и презрением к этому кремлевскому мечтателю. Представить сейчас хоть одну школу без компьютера нереально. Знаменитая фраза о том, что со средневековьем покончил печатный станок. Мне кажется, что с советской властью покончила множительная техника, покончил ксерокс и в частности Интернет. Смена картины мира происходит на наших глазах. Эта смена картины мира ставит перед театром, перед театральной интеллигенцией задачу ответить на этот вызов времени. Несомненно, что театр, как и любой другой вид искусства, покоится на определенных духовных основаниях. Когда мы говорим о православной духовности, когда мы говорим о православном типе русской культуры, я сразу вспоминаю, что в пьесе Островского «Гроза» Кабаниха и Дикой вообще-то православные христиане, а не басурмане какие-нибудь. Если мы вдумываемся в конкретику того или иного понятия, объем, многоцветность и сложность любого понятия, которым мы оперируем. Если говорить о православном типе русской духовности, то в России до 20 века мы можем насчитать 3 разных типа русской православной духовности. Это киевский, московский и петербургский типы русской духовности. Пушкин русский европеец, тоже не басурманин, хотя и из эфиопов. В том-то все и дело, что к этим трем типам национальной духовности, находившимся в определенной преемственности, не наследовал, с одной стороны, на уровне программы и идеологии, и наследовал, с другой стороны, на уровне реальной жизни советский тип русской культуры. Когда Пушкин писал о том, что милость падшим призывал, это ключевое понятие христианской культуры отозвалось у Булгакова, где милость проникла в сердца людей, и сатана, посетивший Москву, а он должен был здесь появиться, потому что большинство населения давно перестало верить сказкам о Боге. Он понял, что милость стучится в сердца, это Господь стучится, и Москва была спасена. Москва, которая должна была погибнуть. Помните, он испуганно оглянулся, боясь в каждом окне увидеть по атеизму. Между ними, этими двумя милостями, этими двумя образами, разными у Пушкина и Булгакова, мы видим преемственную связь. Ключевое понятие христианской антропологии душа. Я говорю вас со всей ответственностью, что нет ни одного рассказа Шукшина, в котором бы не было понятия души, в котором бы это слово не присутствовало. В этом плане между Шукшиным и Островским, допустим, тоже сохраняется преемственная связь. Я принципиально выбрала имя Шукшина, потому что Булгаков все-таки сформировался в дореволюционное время как личность. А Шукшин – это уже полностью и целиком советская интеллигенция, как и Вампилов, единственный из советских драматургов, у которого в каждой, подчеркиваю, пьесе присутствует тема смерти. Образ события смерти – это самое главное в художественной философии любого писателя. Пьесы, которые показывают, что время это только парная категория к понятию вечность, а пространство – это парная категория к понятию бесконечность. В этом плане советский тип русской духовности представляет собой очень сложное духовное образование, в котором представлены в переплетенном виде и религиозный, и квазирелигиозный, и бесрелигиозный, и антирелигиозный типы духовности. Это уже само по себе достаточно сложное образование, в котором советская интеллигенция сначала читала «Мастера и Маргариту», а потом читала Евангелие, сначала читала Достоевского, а потом знакомилась с книгой Иова и т.д. Когда наступила эпоха цивилизационного и культурного взрыва, вся эта гремучая смесь взорвалась. И в последние 20 лет на наших глазах формируется новый тип национальной духовности, еще более сложный по своему составу. Наше дело – внимательно отслеживать, пытаться понимать, какой тип духовности формируется сегодня на наших глазах, который будет определять развитие нашей жизни, не просто культуры, цивилизации, а всей нашей жизни в 21-ом веке. Я должна сказать, что в этой ситуации взрыва, слома цивилизационного и культурного, понятие «школа» становится глобальным, оно становится центральным. Я напоминаю вам, что само это понятие, «школа», это производное от понятия «схолия», от понятия средневековых схоластов, пишущих свои комментарии к авторитетным текстам, а таких текстов было два типа: это священное писание и Аристотель, и через комментарии эти возродивших и пронесших, подаривших Ренессансу античную школу мышления. Школа – великое дело. Если школа теряется, то кончается все. Огромная страна, 11 мужиков не могут найти для футбола, школа прервалась. Поэтому и сейчас во всем мировом театре, на который действительно влияние русской актерского театра планетарно, глобально и все определяющее. Достаточно сказать, что в прошлом учебном году мне пришлось практически подряд выступать в качестве оппонента на двух кандидатских диссертациях. Одна была посвящена системе Станиславского и американскому театру, а вторая была посвящена ленинградской театральной школе и китайскому театру, который, как известно, покоится на других духовных основаниях, да и формальных тоже. В связи с этим проблема сохранения школы сегодня самая главная. Сегодня высшие театральные учебные заведения, которые передают эту школу из глаз в глаза, из уст в уста, от ушей к ушам, потому что особенность школы театрального мышления заключается в том, что она не может быть передана через труды, она не может быть передана через книги, режиссерские планы, записные книжки. Она может быть передана только от человека к человеку. Проблема личности (и личности учителя, и личности ученика) на сегодняшний день считается главной. В этом принципиальное отличие современной ситуации от советской не только театральной культуры, но и всей, в том, что если в советское время педагог входил в аудиторию, он был учитель, сегодня, входя в аудиторию, ты должен сделать так, чтобы студенты признали за тобой право быть учителем. Не будет этого признания, не будет передачи традиций. А школа – это и есть то единственное звено, которое передает традицию от человека к человеку. При передаче традиции она меняется, обогащается, обновляется, если перед нами две личности. Меня не удивляет, что Ромм смог воспитать такого студента, художника как Тарковский. Меня не удивляет, что Ромм мог воспитать такого художника как Шукшин. Но я с бесконечным почитанием и удивлением отношусь к тому факту, что это было при одном наборе, на одном курсе. Вот это учитель профессии. Сейчас учить профессии является самым главным звеном для сохранения самых корневых, самых важных основ русской театральной культуры. Без этого не будет ничего.